«На сцене мне остается только взорваться»

Интервью с нашим земляком, актером Театра Олега Табакова Александром Фисенко

14.04.2021 г. / Прочитано 136 / Комментариев нет

Александр Фисенко

Актер Театра Олега Табакова Александр Фисенко воплощает образ настоящего мужчины: и в жизни, и на сцене. Да и герои ему достаются под стать: Зиновий Измайлов в «Катерине Ильвовне», Чернышев в «Матросской тишине», Альфред Дулиттл в «Моей прекрасной леди», Пират в «Голубом щенке». Представить этого брутального мужчину в кринолине и на каблуках очень сложно. Но ровно до того момента пока не познакомишься с его госпожой Журден в спектакле «Мольер, avec amour». О том, почему полгода – предел для репетиционного периода, прототипе мадам Журден, трепете перед «Матросской тишиной» и как за один день защитить диплом инженера и пройти третий тур в «Школе-студии» МХАТ артист рассказал в интервью Ксении Поздняковой.

– Ваш герой, который всю жизнь играет женские роли, и сейчас ему предстоит выйти в образе  госпожи Журден. Для вас же это – первый опыт. Как решились, особенно учитывая вашу брутальную внешность?

– Хочется сказать, что все нормально. Если говорить о волнении, то оно на уровне получится-не получится, выиграем-не выиграем. Буду ли интересен себе, зрителю?

– Технически сложно сыграть женщину?

– По большому счету актерски нет особой разницы входить в мужской образ или в женский. Быть может, мужской даже в чем-то сложнее. Ролей больше. Нужно быть точнее, четко разделять героев, ни в чем не повторяться. Женский образ надел, взял нужную ноту и вроде бы уже внутри персонажа.

Если же вы имеете в виду каблуки, то за полгода, что репетировали, я привык. К корсету, кринолину, чулкам – тоже.

– Ваша мадам Журден – настоящая бой-баба. Не боялись заиграться, уйти в перебор? Кажется, еще шажок и будет не то.

– Понимаете, когда спектакль создается, до конца никто не знает, каким должен быть образ. Достиг ли ты нужного градуса. Скорее всего нет. Все время, пока живет спектакль, нужная планка отдаляется, к ней постоянно приходится тянуться. Освоение роли —путь не линейный. Даже если где-то перетяжелил, пережестил, всегда найдешь, где сбалансировать, как утеплить, смягчить образ. Так устроен актерский организм. Когда спрашивают, не боитесь ли вы, всегда отвечаю – не боюсь.

К тому же с моей мадам перебрать сложно. Иногда кажется, что мне остается разве что взорваться на сцене.

– У нее есть реальный прототип?

– Образ, конечно, собирательный. Какие-то тонкие моменты я не знаю, откуда взялись. Некоторые черты принадлежат конкретным людям. Имен называть не стану.

– Вы с Сергеем Ишхановичем Газаровым встречаетесь не в первый раз. В прошлом году был Земляника в «Ревизоре». Как с ним работается, насколько он доверяет артистам?

– Он не просто сближался с труппой Театра Табакова. Не сразу начал нам доверять. Так как он блестящий артист, и многое знает про эту профессию, то, должно быть, видел в нас какое-то несовершенство.  Импровизации, длительные диалоги он поначалу не любил и пресекал. Хотел, чтобы было только так, как он сказал. Но постепенно он понял, что мы из себя представляем, и начал ослаблять вожжи. Само собой, если его что-то не устраивало, он легко приводил нас в чувство. С Мольером было иначе. Мне кажется, он и сам переживал за то, что получится. Это же очень сложный материал. Комедия дель арте. Фарс. Искусство представления почти без переживания. Да еще костюмы, танцы, фехтование. Режиссер требовал, чтобы пока мы не создадим устойчивую конструкцию, ни на что не отвлекались. Но когда мы уже были близки к тому, что он задумал, он расслабился и дал нам определенную свободу. Репетиции растянулись на полгода. Это большой срок. Я бы сказал максимальный. Еще чуть-чуть, и все бы устали. Как бы интересно ни было, спектакль должен быть выпущен в определенный момент. Это как у спортсменов отслеживают биоритмы, чтобы подвести к соревнованиям в максимальной форме. А когда пик пройден, уже не то.

– Если заговорили про форму. У мадам Журден потрясающий номер с ножами в самурайском стиле. Как он создавался?

– Мы долго думали, в каком стиле решить эту сцену. Вроде бы ничего особенного нет: ни сальто, прыжков, ни глотания огненных шпаг, но номер репетировали долго, пришлось попотеть. Постановщики даже слегка на себя злились, что не могут войти в ритм, подобрать ключ к сцене, понять, чтобы смотрелось динамично, но не перегружено. Мы специально выверяли величину ножей. Я примерял на себя разные варианты. Долго выбирали ручки. В итоге я дал размер рукоятки моей хоккейной клюшки. Вроде бы подошло. Потом стало ясно, что ножи могут выскользнуть из рук. Это опасно. Добавили кожаные перчатки. Но опасность сохранялась. Уменьшили ручки, дополнительно обмотали кожей. Вроде бы мелочи, но из них складывается образ. Кстати, я пока не видел сцену целиком в костюме со светом. Как смотрится из зрительного зала?

– Как открытое представление шеф-повара.

– Сцена не кажется угрожающей?

– Ничуть. Просто вошла в раж: обиделась на мужа, пошла на кухню, чтоб не покрошить его в мелкий винегрет. Пар выпустила и снова милейшая женщина.

В этом спектакле вы примерили на себя времена Мольера. А если бы вам предложили выбрать театральный период, то куда хотелось бы попасть: во времена Шекспира, Расина, Брехта, Станиславского, Таирова, Ефремова?

– Сложный вопрос, вы же спрашиваете, в каком времени мне хотелось бы жить. Ведь как можно отделить театральное существование от жизни. Конечно, здорово было бы пообщаться с Шекспиром, понять, что это за парень, но инквизиция меня пугает. Вряд ли бы мы с ней нашли общий язык. Интересен расцвет русского театра, начало XX века. Хотя, несмотря на то, что были и Михаил Чехов, и Станиславский, и Мейерхольд, времена были далеко не лучшие. Если говорить о более близких временах, то до развала Союза и театр, и кино переживали невероятный расцвет. Скажем, когда создавался «Современник», затем «Табакерка». Они словно открывали новый вид науки, новые законы мироздания. Ни деньги, ни звания их особо не трогали, их несло на волне первооткрывателей. Почувствовать нечто такое было бы классно.

И так везде: и в науке, и в спорте, и в космосе.  После полета Гагарина, все думали: «Вот теперь точно полетим и на Марс, и на Луну, и инопланетян встретим. А потом – все. Стагнация. Вот здесь примерно также. Конечно, порой возникает ощущение, что ничего такого сверхъестественного уже не будет. Но потом понимаешь, что как любил повторять Олег Павлович: «Дело надо делать». Пытаться удивить в первую очередь самого себя.

– Вы окончили факультет транспортного машиностроения Тульского государственного университета. Как вас повернуло в театр?

– Не знаю. Это случилось за одну ночь. Думал-думал и надумал. Перспектива быть инженером подъемно-строительного оборудования казалась мне весьма туманной. На заводе? На каком? Который разваливается. И я больше для родителей хотел закончить институт, чтобы предъявить им диплом. Когда перспектива впереди, то то, что под ногами не имеет никакого значения. Как бы сложно ни было, пролетаешь на раз.

– Вы специально к Табакову поступали?

– Я приехал в Москву и как все штурмовал все театральные вузы. Причем про то, что существует Школа-студия МХАТ даже не знал. В справочном  бюро на вокзале я попросил дать мне адреса вузов. Среди прочих там значилась и Школа-студия. «Что за школа? Ну пусть будет», – подумал я. Но потом, то ли в Шукинском, то ли в Щепкинском, услышал, что во МХАТе Табаков набирает. – Стоп, Табаков набирает, – сказал я себе и пошел в Камергерский.

– Первый показ на Олега Павловича помните?

– Конечно, это был уже третий тур. Причем он совпал с защитой диплома. В 9 утра начиналась защита диплома в Туле, а в 12 в Москве третий тур. Я умудрился защититься на «отлично», хотя учился не особо. Сказал спасибо, и помчался в Москву. В Школе-студии в одной аудитории Табаков слушал, в другой – Лобанов. Потом соединили тех, кто прошел, и еще раз прослушали. И оставили сравнительно небольшое количество людей. Табаков уехал по делам, а Лобанов вызывал нас по одному и с каждым коротенько разговаривал. Среди прочего говорил о том, что хотя поздравлять рано, но мы в вас заинтересованы и просим никуда больше не поступать. Вот так за один день по большому счету все окончательно решилось. Потом на конкурсе при полной кафедре, конечно, все равно пришлось поволноваться, но прошли, проскочили.

–  Есть связанный с Табаковым эпизод, который особенно часто вспоминается?

– Мы не так плотно общались с Олегом Павловичем, как наши старшие товарищи, которые начинали «Табакерку». Мы к нему попали, когда он уже перешел в МХТ им. Чехова, и весь его рабочий график был расписан по секундам. Но когда Александр Марин доверил мне главную роль в спектакле «Аркадия» по Тому Стоппарду, я как-то столкнулся с Олегом Павловичем в Камергерском. Он шел, говорил по телефону, увидел меня, я само собой, поздоровался. И хотя было видно, что он очень занят,  он остановился и спросил: «Как там дела?». Я сказал, что работаем, все хорошо. Он пожал мне руку и пошел дальше. Это вызвало у меня невероятный тремор.

– Как думаете, как Олегу Павловичу все удавалось: и возглавлять два коллектива, и выходить на сцену, и учить, и вдохновлять других?

– Не знаю. Просто приходят на Землю такие люди и возглавляют страны, Академии наук, театры. Они особенные. В них столько всего сосредоточено, что хватило бы на несколько жизней.

– Владимир Львович Машков возглавил «Табакерку» два года назад и сразу задал бешеный ритм. Вам комфортно на таких скоростях или приходилось подстраиваться?

– На самом деле в театре именно такой ритм и должен быть. Нам пришлось подстраиваться только потому, что мы долгое время существовали в замедленном темпе. Но мы включились быстро и с удовольствием.

– Вы вместе играете в двух спектаклях: «Ревизор» и «Матросская тишина». Каково с ним на одной сцене?

– Прекрасно, как с любым профессионалом такого уровня. На сцене я им любуюсь. Другое дело, что когда мы начали репетировать «Ревизор», стали пробовать общаться друг с другом на сцене как артисты, стало очевидно, что он не только партнер, но и новый художественный руководитель, который присматривается, делает какие-то выводы. И вот тут внезапно возникла какая-то неловкость. У всех. Каждый пытался не ударить в грязь лицом. Не то, что угодить: в нашем возрасте это просто глупо. Не сделать, как кто-то другой: в нашей профессии это невозможно. Но ответственность зашкаливала. Мы так серьезно ко всему подходили, что это даже мешало работать. Но потом успокоились, и дело пошло.

– В легендарную «Матросскую тишину» было трудно вводиться?

– Это был первый спектакль, который я посмотрел в Москве в 1998 году. Почти до конца я ждал выхода Машкова. Потом понял, что смотрю на него уже час. Мне буквально снесло голову. И поплакал я, конечно. И когда Владимир Львович вернулся в театр, и они начали репетировать «Тишину», то я с трепетом ждал премьеры. Было завидно, что я не участвую в спектакле. Но когда спектакль выходил, то Машков и Марин попросили меня присутствовать и сказали, что скорее всего меня в скором времени задействуют. Тут важно не навредить, не сломать. Мне этот спектакль очень дорог. Это про меня и с моими сыновьями, и про меня с моим отцом. Я чувствую максимальную ответственность за ЭТУ роль в ЭТОМ спектакле. Я никак не могу успокоиться. Трепещу пока.

– В прошлом году у вас появился еще один очаровательный персонаж – Пират в «Голубом щенке». Театр Табакова впервые пошел на детский спектакль.

– У меня есть дети, так что я примерно понимал, как нужно самовыражаться, чтобы держать внимание, быть интересным, но не страшным. Сложно выдерживать физические нагрузки. Он такой энергозатратный персонаж: время на сцене, песни, пляски, беготня, подача энергии, голоса. Я играю в хоккей. Так вот, один показ «Голубого щенка» тяжелее, чем полтора часа на льду с клюшкой.

– В хоккей играете профессионально?

– Профессионально я в театре играю, а хоккей – хобби.

– Чтобы форму поддерживать или просто нравится на лед выходить?

– И то, и другое.

– Ваш Дулиттл тоже поющий – танцующий. С ним так же сложно как с Пиратом?

– Не настолько. Все-таки я далеко не весь спектакль на сцене. Во-вторых, там не для детей приходится играть. В-третьих, у Дулиттла и у меня, как артиста его играющего, все должно получаться легко. Он по сути такой незатратный, он просто дарит себя людям. Не напрягаясь, философствуя по ходу, распевая песни, танцуя. Надеюсь, из зрительного зала это смотрится легко.

– А с Аллой Михайловной Сигаловой как работается?

– Прекрасно. Особенно, когда ты не отлыниваешь и готов на все. Хотя пару раз по башке от нее получал каждый из нас.

– У театра есть миссия?

– Гуманизм, это всем известно. Загляните вглубь себя, внутри может быть не только черное и белое, существует миллион оттенков. Посмотрите, как бывает и сделайте выводы, как бы поступили вы.

– В декабре Вам исполнилось 45 лет. После сорока и правда жизнь только начинается?

– Не знаю, у меня она не прекращалась, слава Богу.

Источник: scopemag.ru

Тематика статьи:

Понравилась статья? Посоветуйте друзьям:


Тематическая подборка статей:

Ваш комментарий:

Перед отправкой ознакомьтесь с правилами размещения комментариев!